“Самый страшный момент – когда ты остаешься сам”: как “Крымская солидарность” помогала людям 10 лет подряд

Российское министерство юстиции 26 июня внесло общественное движение “Крымская солидарность” в реестр “иностранных агентов”. После этого участники движения заявили о прекращении деятельности и намерении оспорить решение российских властей.

Для людей, которые в течение десяти лет связаны с этой инициативой, ее прекращение означает не только закрытие организации. “Крымская солидарность” была пространством, где семьи политзаключенных могли получить помощь, сообщить о преследовании близких, найти информацию о судах и обысках, а также просто встретить людей, оказавшихся в подобной ситуации после российской оккупации Крыма.

О том, насколько важна деятельность движения как в контексте борьбы против политических репрессий в Крыму, так и для жизненной поддержки пострадавших семей, и о том, какие последствия прекращения этой деятельности ощущаются уже сегодня, читайте в материале.

Инициатива возникла в апреле 2016 года как платформа взаимопомощи для людей, которых преследовали по политическим мотивам в оккупированном Крыму. В последующие годы ее работа охватила различные направления – от освещения судебных процессов и документирования репрессий до поддержки семей политзаключенных, передач в СИЗО и помощи адвокатов и правозащитников. Участники движения часто сами становились объектами преследований.

“Мы стали как одна команда”

Для родственников политзаключенных эта деятельность имела не абстрактное, а вполне практическое значение. Жена одного из крымских политзаключенных, которую из соображений безопасности мы будем называть Софией, вспоминает – “Крымская солидарность” была важна не только как источник информации. После ареста ее мужа она вместе с другими родственниками оказалась в ситуации, когда поддержка была нужна каждый день. На ежемесячных встречах семьи могли обмениваться новостями, говорить о состоянии здоровья заключенных, получать помощь и просто оставаться вместе. Участники движения звонили семьям, спрашивали, как они чувствуют себя, нужна ли помощь, есть ли проблемы дома, нужны ли продукты или передачи для заключенных. Для семей это была целая система взаимопомощи. Волонтеры не ограничивались организацией встреч. Они ездили в СИЗО и передавали политзаключенным продукты и вещи. Помощь касалась и самих семей – финансово, бытово и физически.

София вспоминает, что после ареста ее мужа в дом приехали активисты и волонтеры “Крымской солидарности”. Их было около пяти. Они спросили, что необходимо сделать в доме. Волонтеры объезжали и другие семьи, поскольку после обысков в некоторых домах были повреждены двери или выбиты стекла, а у других семей оставались нерешенные бытовые проблемы. У Софии тоже была необходимость. Семья отапливала дом углем и дровами. Когда нужно было разгрузить несколько тонн угля, она оставалась одна с тремя маленькими детьми. Волонтеры приезжали, брали лопаты, загружали уголь в мешки и переносили его в специальное место для хранения.

Утром в день обыска мужа Софии должны были забрать из дома, а адвоката сначала не пускали в дом. Он стоял у ворот с самого утра и объяснял, что приехал в качестве защитника. Попасть внутрь он смог только после завершения обыска. Тогда адвокат сообщил Софии, что ее мужа заберут, и посоветовал взять для него теплую одежду, поскольку на улице уже было прохладно. Для нее это был пример того, как правовая помощь в работе “Крымской солидарности” переплеталась с человеческой поддержкой. Адвокат должен был выполнять свою профессиональную работу, но в то же время видел семью, которая в этот момент переживала арест близкого человека. В дальнейшем адвокаты и юристы ездили на суды, в том числе в российский Ростов-на-Дону, где рассматривали дела крымских политзаключенных. Для родственников это означало, что их близкие не оставались без защиты и внимания во время длительных судебных процессов.

Однако работа “Крымской солидарности” не ограничивалась юридической помощью. Одним из направлений была поддержка политзаключенных через переписку. На встречах движения заранее готовили открытки с фотографиями заключенных. Люди могли взять их, написать несколько слов и передать свои послания тем, кто находился за решеткой.

Письма для политзаключенных на собрании “Крымской солидарности”. Архив, 2018 год. Фото: Александра Ефименко

Для политзаключенных эти письма становились важной частью связи с внешним миром. София рассказывает, что однажды, когда ее мужа этапировали из Ростова в колонию, через консула ей передали сумку с его вещами. Среди одежды она увидела папку с письмами, открытками и фотографиями, которые он хранил в течение двух лет.

“Когда я открыла эту сумку, я увидела, что там за два года собралась целая папка писем, открыток и фотографий. Посмотрите, мой муж их не выбросил, он их не уничтожил, он передал их вместе со своими вещами. Детские письма, которые ему писали, были украшены маленькими стразами, и все эти стразы сохранились. Все это у меня до сих пор сохраняется дома в Крыму, и, когда он выйдет, думаю, он еще будет перечитывать эти письма”.

Женщина вспоминает и собрание в Судаке зимой 2018 года, куда она приехала с маленьким ребенком. Во время мероприятия в помещение кафе вошли силовики: к вечеру они проверяли документы у всех собравшихся.

“Мы, родственники, уже стали как одна команда, потому что постоянно чувствовали от них поддержку и помощь. Бывали случаи, когда мы приезжали на ежемесячную встречу, а перед нами просто закрывали двери, потому что поступало сообщение, что здание якобы заминировано. Люди ехали на встречу со всего Крыма, но если встречу нельзя было провести в одном месте, находился кто-то из народа, кто говорил: “Поехали ко мне домой, мой дом позволяет, чтобы все собрались”. И все ехали туда, теснились, но встреча проходила”.

Российские силовики на собрании инициативы в Судаке. Архив, 2018 год. Фото: Александра Ефименко

“Информационная пустота”

За 10 лет “Крымская солидарность” стала также источником информации не только для семей политзаключенных, но и для журналистов, правозащитников и международных организаций. Правозащитница и менеджер проектов Центра прав человека ZMINA Виктория Нестеренко рассказывает, что она сама стала системнее следить за преследованиями крымских мусульман именно через страницу движения в фейсбуке. В 2018 году она обратила внимание на информацию о заключении украинского правозащитника, гражданского журналиста Сервера Мустафаева. После этого начала более активно следить за событиями на полуострове. Через страницу “Крымской солидарности” она смотрела прямые трансляции обысков и судов и распространяла информацию о преследовании.

История гражданского правозащитника Ризы Изетова для Нестеренко запомнилась особенно. За неделю до его ареста они вели дискуссию в комментариях под ее сообщением. Спустя семь дней после этого Нестеренко увидела сообщение о его задержании.

“Когда была на Шри-Ланке, я написала ему письмо – рассказала, что занимаюсь правозащитой, что хочу, чтобы все политзаключенные были на свободе, чтобы о них помнили и рассказывали о них за границей”.

Риза Изетов в зале оккупационного суда в Симферополе. Архив, 2020 год. Фото: Александра Ефименко

По словам Виктории, значение “Крымской солидарности” было шире журналистской работы. В то же время движение имело высокий уровень доверия среди жителей Крыма:

“Последствия будут отрицательными и для людей в Крыму, и для правозащитного сообщества, и для международного. “Крымская солидарность” была не просто журналистским движением – это было объединение, которое помогало семьям политзаключенных и самим политзаключенным. Это было движение с большим уровнем доверия среди местных людей, которые знали, куда они могут обратиться, если им нужна помощь, защита их прав или освещение нарушений. Также журналисты, правозащитники и международное сообщество доверяли информации, которую распространяла “Крымская солидарность”.

Последствия прекращения работы “Крымской солидарности” проявляются, в частности, в том, что информация об обысках может появляться через несколько дней после происшествия. Ранее родственники могли обратиться в “Крымскую солидарность”, чтобы сообщить об обыске, задержании, проблемах со здоровьем заключенного или других обстоятельствах и попросить об огласке. Теперь такой привычной площадки нет. По словам Софии, многие родственники, близкие и соседи были подписаны на страницы “Крымской солидарности” и привыкли получать оттуда информацию.

“После прекращения деятельности “Крымской солидарности” появилась информационная пустота. Многие родственники, близкие и соседи были подписаны на нее, а теперь я могу узнать новости только из украинских пабликов и уже через несколько дней прочитать, что в Крыму был обыск. И ты думаешь: приехали ли люди их поддержать, были ли у них адвокаты? Раньше на платформе был контактный номер, и родственники могли обратиться в любое время, если что-нибудь случалось. Теперь возникает вопрос: если у твоего родного болезнь, если его посадили в карцер или штрафной изолятор, кому об этом говорить?” – говорит собеседница издания.

Люди встречают активиста Энвера Кроша в феврале 2018 года. В 2022 году он стал одним из фигурантов джанкойского “дела “Хизб ут-Тахрир”. На фоне его снимает гражданский журналист (сейчас также в заключении) Ремзи Бекиров. Фото: Александра Ефименко

Для человека, живущего в условиях оккупации и видящего преследование рядом с собой, такая информация имеет практическое значение. Она позволяет знать, что произошло, где искать помощь и получила ли семья поддержку. Для правозащитников и журналистов это возможность реагировать быстрее и проверять сообщения.

В то же время сама “Крымская солидарность” на протяжении многих лет существовала в условиях постоянного давления. Для ее участников прекращение деятельности не стало неожиданностью. Один из крымских адвокатов, который был частью работы движения (по соображениям безопасности имя не называем), говорит, что намерения российских властей не оставлять инициативу без давления стали понятны давно. Каждый раз появлялись новые подтверждения этому, а одними из самых показательных он называет преследования адвокатов, в том числе женщин. Статус “иностранного агента”, по его мнению, создает для адвоката дополнительную проблему во взаимодействии с клиентами. Он означает токсичность, прежде всего, для людей, которых адвокат защищает.

В то же время адвокат не считает, что исчезновение “Крымской солидарности” мгновенно изменит всю систему помощи. По его мнению, больше всего ее отсутствие будет заметно именно в медийном поле:

“Отсутствие “Крымской солидарности” если и чувствуется, то, прежде всего, в медийном поле. Теперь каждый – заключенный, родственник заключенного и другие люди – должен самостоятельно искать пути для освещения своего дела, реакции общественности и международных институций”.

Российская полиция в Судаке во время собрания инициативы “Крымская солидарность”. Фото: Александра Ефименко

“Благодаря движению о деле мужа узнали за пределами Крыма”

Еще одна супруга крымскотатарского политзаключенного, Алиме (имя изменено из соображений безопасности), познакомилась с “Крымской солидарностью” непосредственно после ареста мужа в 2019 году. В то же время о самом движении она знала еще с 2016 года, когда в Крыму начались массовые аресты.

По ее словам, тогда “Крымская солидарность” возникла как стихийная встреча родственников политзаключенных и их адвокатов, а затем стала одним из главных голосов, которые рассказывали о репрессиях на полуострове и помогали семьям. Алиме отмечает, что работа движения изменялась в соответствии с потребностями семей:

“Когда в дом приходит беда, а близкого человека забирают в наручниках, первая реакция – это страх, шок и чувство абсолютного одиночества. И сколько семей могли бы с этого момента остаться один на один со своей бедой, сотни детей остались бы без родителей, а это стало бы еще большей проблемой для женщин, оставшихся один на один с этой сложностью. И вот появляется “Крымская солидарность”.

Сначала семье требовалась только юридическая помощь – ее оказывали, причем адвокат был на связи с семьей 24 часа в сутки в любой день. Затем со временем оказывалось, что жене, мужа которой забрали, нужно как-то кормить и одевать детей, давать им образование, лечить их. И работа движения направлялась именно туда, где в этот момент была наибольшая потребность”.

Для самой Алиме этот опыт стал личным в 2019 году, когда в ее дом пришли и забрали мужа. Она осталась одна с большим количеством несовершеннолетних детей. Вместе с арестом мужа перед ней встал вопрос, как содержать семью без человека, который был ее опорой и единственным кормильцем.

“Крымская солидарность” помогла найти и оплатить адвоката, а также поддерживала семью материально и морально. Им привозили продукты и при необходимости лекарства, помогали с дровами, ремонтом техники и другими хозяйственными делами. Если возникали проблемы с транспортом, активисты помогали отвезти детей к врачу”, – говорит Алиме.

Постепенно помощь охватила и детей политзаключенных. Для них организовывали праздники, образовательные курсы, экскурсии и оздоровительный отдых, а при необходимости семьи могли получить психологическую поддержку. Волонтеры также помогали собирать детей в школу и организовывали для них досуг. Отдельно Алиме говорит о том, что для ее сыновей, которым особенно не хватало родительского присутствия, важна была поддержка других мужчин из движения. Они пытались быть рядом, давать советы, помогать делами и собственным примером частично восполнять отсутствие отца.

“Самая большая благодарность им за то, что их принципом всегда было правило: “Чужих детей не бывает”. Они не просто сочувствовали – они буквально разделяли нашу ношу. Помогали собирать детей в школу, организовывали им полезный досуг, а нашим мальчикам, сыновьям, которым очень сильно не хватало родительской поддержки, всегда были рядом мужчины, своим примером, советом и делами пытавшиеся заполнить эту пустоту. И это работало”.

Одно из собраний “Крымской солидарности”. Архив, 2020 год. Фото: Александра Ефименко

В то же время, для семьи важной оставалась публичность дела мужчины. Активисты и гражданские журналисты приезжали на судебные заседания, проводили трансляции и писали материалы. Благодаря этому о деле ее мужа узнали за пределами Крыма. Для Алиме публичность является одним из способов защиты политзаключенных от изоляции и произвола в местах несвободы. Она считает, что российская система вынуждена учитывать внимание к конкретной семье, когда за ней стоят другие люди. Прекращение юридического существования “Крымской солидарности” Алиме восприняла с сожалением, однако не считает, что это означает конец самой идеи.

“Известие о том, что движение “Крымская солидарность” прекратило свое юридическое существование, очень сильно нас огорчило. Конечно, есть понимание, что это лишь изменение формата, но отнюдь не конец самой идеи. Структуры исчезают, но человеческие связи и готовность помогать остаются. “Крымская солидарность” – это прежде всего люди, которые продолжают свой ежедневный труд. Но, конечно, очень сильно ощущается нехватка информации, потому что за все эти годы мы стали с этим движением как единый организм – словно держали руку на пульсе и каждый день знали, что происходит”.

Сегодня у людей больше нет “Крымской солидарности” как общей площадки. Для оставшихся в оккупированном Крыму главным последствием может стать именно отсутствие привычного информационного канала. Для правозащитников – необходимость тратить больше времени на поиск и проверку данных. Для семей – поиск новых способов сообщать о преследовании близких. А для самих политзаключенных – риск оставаться менее заметными в информационном пространстве. В своей работе “Крымская солидарность” в течение десяти лет пыталась не позволить этому произойти.